Сергей Есенин занимает особое место в русской поэзии. И дело не в том, что никто не написал столько стихов о русской природе и о России. Ни один поэт не изобразил ее так, как этот крестьянский паренек, выросший в рязанском селе Константиново на высоком берегу Оки. Он видел бедность и убогость русских деревень. Но в его поэзии важнее другое: полоска леса за рекой, березовые перелески, бледно-голубое, «ситцевое» небо с бегущими по нему облаками, — все это Есенин навсегда запомнил и полюбил как мир, где живет его душа, хотя большую часть своей короткой жизни повел в городе. Поэт создал особый, одухотворенный образ родной земли и, очевидно, задел какие-то глубинные струны многих людей, поэтому его стихи близки и знатокам поэзии, и тем, кто к ней, кажется, равнодушен.
Если вы щелкнете по нужной вам строчке содержания, то перейдете в соответствующую главу.
Содержание
- Детство и юность С. Есенина. Истоки его творчества
- В Москве. Первые публикации. «Край ты мой заброшенный»
- В Петербурге. Первый сборник стихов «Радуница». Сказочная Россия
- После революции. Прощание с Россией
- Образ бродяги и хулигана. Трагедия Есенина
- Друзья и женщины
- Смерть Есенина
Детство и юность С. Есенина. Истоки его творчества
Сергей Есенин родился 3 октября 1895 года в селе Константиново Рязанской губернии. Он был старшим сыном в семье, а всего у Есениных родилось 7 детей. Село было небогатое, поэтому мужчины уезжали на заработки. Отец поэта, Александр Никитич, большую часть года работал в мясной лавке в Москве. Мать, Татьяна Федоровна, отправила двухлетнего Сергея к своим родителям Федору Андреевичу и Наталье Евтихиевне Титовым.
Наверно, это было удачей для мальчика: дед был не только богат и удачлив в делах, но и умен, умел и работать, и веселиться с размахом. Федор Андреевич не ругал мальчика за драки и озорство, считая, что так он крепче будет. Но очень рано начал читать Сергею церковные книги, которые хорошо знал, а еще пел совсем маленькому внуку песни, которых помнил множество. Есенин потом вспоминал: «Оглядываясь на весь пройденный путь, я все-таки должен сказать, что никто не имел для меня такого значения, как мой дед. Ему я больше всего обязан. Это был удивительный человек. Яркая личность, широкая натура, «умственный мужик».
Бабушка, Наталья Евтихиевна была человеком тихим, кротким. С. А. Есенин: «В детстве я рос, дыша атмосферой народной поэзии. Бабка, которая меня очень баловала, была очень набожна, собирала нищих и калек, которые распевали духовные стихи… Бабушка любила меня изо всей мочи, и нежности её не было границ».
В 5 лет Сергей умел читать, а к 9 начал сочинять стихи, порой переделывая сюжеты песен и сказок, которые слышал в доме Титовых. Так что Россия в жизнь С. Есенина входила из песен и рассказов близких людей.
А еще нельзя не сказать о красоте мест, где он вырос. Константиново стоит на высоком берегу Оки, и с косогора открывается великолепный вид на реку, леса и луга до горизонта.
О посещении Константинова я писала, можно почитать, пройдя по ссылке. Экскурсия в музей Константиново, на родину Есенина
В 9 лет Есенин пошел учиться в Константиновское четырехклассное земское училище. Закончил его с похвальным листом, но вместо 4 проучился 5 лет, говорят, оставался на 2-й год за поведение. Сам он потом говорил, что школа дала ему мало, разве что хорошее знание церковно-славянского языка. Церковной лексики будет много в его ранних стихах. На фото — школа в Константиново.
После окончания училища Сергей 3 года (с 1910 по 1913) проучился, в церковно-учительской школе при Спас-Клепиковском монастыре. Мог стать сельским учителем, но ему хотелось большего. К этому времени 15-летний поэт уже написал стихи, которые сегодня хорошо известны любителям его поэзии: «Выткался на озере алый свет зари», «Ты поила коня из горсти в поводу» (Подражание песне). Или это:
Дымом половодье
Зализало ил.
Желтые поводья
Месяц уронил.
Еду на баркасе,
Тычусь в берега.
Церквами у прясел
Рыжие стога.
Заунывным карком
В тишину болот
Черная глухарка
К всенощной зовет.
Роща синим мраком
Кроет голытьбу…
Помолюсь украдкой
За твою судьбу.
Уже здесь начинает складываться неповторимый есенинский образ России: его пейзажи скорее печальны, но по-особому одухотворены и немного сказочны.
В Москве. Первые публикации. «Край ты мой заброшенный»
После училища Сергей решил отправиться в Москву. Против этой поездки родители не возражали, надеялись, что сын поступит в учительский институт. Но он скоро погрузился в литературную жизнь Москвы: днем работал в типографии Сытина, а вечерами посещал Суриковский литературно-музыкальный кружок — объединение народных писателей. К тому времени уже появилась в печати его первое стихотворение:
Белая береза
Под моим окном
Принакрылась снегом,
Точно серебром.
На пушистых ветках
Снежною каймой
Распустились кисти
Белой бахромой…
Среди стихов, которые он читал в 1914 году, могли быть эти:
Край ты мой заброшенный,
Край ты мой, пустырь,
Сенокос некошеный,
Лес да монастырь.
Избы забоченились,
А и всех-то пять.
Крыши их запенились
В заревую гать.
Есенин не идеализировал родные места. Его родное Константиново — бедная деревня. И в стихах поэта— покосившиеся дома, мрачноватые леса. В этом мире много печали, но есть какая-то высшая правда. Идут по земле странники, и, кажется, рядом с ними — такой же оборванный с бедной сумой сам Иисус Христос.
Сторона ль моя, сторонка,
Горевая полоса.
Только лес, да посолонка,
Да заречная коса…
По тебе ль, моей сторонке,
В половодье каждый год
С подожочка и котомки
Богомольный льется пот.
Лица пыльны, загорелы,
Веко выглодала даль,
И впилась в худое тело
Спаса кроткого печаль.
Не только бедные церквушки, но весь мир природы был для него храмом. Все в ней было наделено душой. И среди неброских пейзажей проступают лики Христа и Богоматери.
Тихо в чаще можжевеля по обрыву,
Осень, рыжая кобыла, чешет гриву.
Над речным покровом берегов
Слышен синий лязг ее подков.
Схимник-ветер шагом осторожным
Мнет листву по выступам дорожным.
И целует на рябиновом кусту
Язвы красные незримому Христу.
Все эти стихи написаны в 1914 году, очень плодотворном для поэта.
В Петербурге. Первый сборник стихов «Радуница». Сказочная России
Популярность Есенина в Москве быстро росла, и в марте 1915 года он отправился завоёвывать столицу. Двадцатилетний Есенин появился в Петербурге в голубой сатиновой рубахе, в нагольном тулупчике со стихами, завязанными в деревенский платок. Провинциал, деревенщина, кому он интересен в чопорной столице? С поезда отправился к Блоку. Ходили легенды — а их всегда было немало у Есенина, — что шел он в Ригу, на заработки, и по пути решил встретиться с Блоком. Наверное, это не так: он ехал специально к Блоку, отправился к нему прямо с вокзала, ждал весь день. А когда читал стихи, был мокрый от волнения.
Но дальше пошло все, как в сказке. Блок дал ему несколько писем в редакции, через месяц его стихи уже были напечатаны. В 1916 году вышел первый сборник стихов Есенина «Радуница». Радуница — это день поминовения после пасхи, который мы знаем как родительский день. Случайно или не случайно туда вошли 33 стихотворения (возраст Христа). Вот некоторые.
Гой ты, Русь, моя родная,
Хаты – в ризах образа…
Не видать конца и края –
Только синь сосет глаза.
***
Выткался на озере алый свет зари.
На бору со звонами плачут глухари.
Плачет где-то иволга, схоронясь в дупло.
Только мне не плачется – на душе светло.
Через год Есенин был уже одним из самых популярных людей в Петербурге. Вот что вспоминают современники о его выступлениях: «Чем больше он говорил, тем больше сияли окружившие его кольцом несколько человек. В нем повеяло им какое-то первородное, но далекое от всякой грубости здоровье. В нем так и золотилась юность — не то тихая, не то озорная, веющая запахом далекой деревни, земли… И весь облик этого неизвестного худенького чужака, ласковый, доверчивый, располагал к нему всякого». Петербург был покорен Есениным за несколько месяцев.
Он читает стихи на литературных вечерах в салонах, перед императрицей и ее дочерям. Среди легенд о Есенине есть такая: Настенька Романова с черного хода выносила ему горшочек сметаны, который они с царевной съедали по очереди одной ложкой. Тоже сказка. Это слово мы встречаем и у Бориса Пастернака: «Сергей Есенин и к своей жизни относился, как к сказке. Он и стихи писал сказочным способом».
Для выступления перед великосветской публикой Есенину сшили русский костюм: бархатные черные штаны, шелковую голубую вышитую рубашечку, сапожки, этакий царевич из сказки. Он так выступал, порой шокируя интеллигентную публику. В то время, он появлялся вместе с поэтом Николаем Клюевым. Клюев был мужик умный, хитрый и сознательно работал под деревенского мужичка, понимая, что для петербургской публики это — экзотика. Считалось, что есенинские косоворотки — влияние Клюева. На вопросы о наряде Есенин отвечал, что не только же Маяковскому шокировать публику желтой блузой.
А, может дело как раз в том, что он ощущал себя мальчиком из сказки? Слово «сказка» часто возникает, когда пишут о Есенине. Галина Бениславская о начале своей горькой любви к Есенину пишет так: «И с этого вечера началась сказка… Несмотря на все тревоги, столь непосильные моим плечам, на всю боль, — все же это было такое, чего не встретишь не только в такую короткую, но и в очень длинную, очень удачную жизнь.» Через год после смерти Есенина она покончила с собой на его могиле.
А на похоронах, когда гроб Есенина опускали в могилу, кто-то — не она — крикнул: «Прощай, моя сказка!».
У Александра Солженцына есть маленькое эссе «На родине Есенина». Вот таким он увидел Константиново в середине XX века «Четыре деревни одна за другой однообразно вытянулись вдоль улицы. Пыль. Садов нет. Нет близко и леса. В огороде — слепой сарайчик да банька стояла прежде, сюда, в темень забирался Сергей и складывал первые стихи…» Обычное село. Но оно преображалось в поэзии. Солженицын продолжает:
«Я иду по деревне этой, каких много и много, где все живущие заняты хлебом, наживой и честолюбием перед соседями, — и волнуюсь: небесный огонь опалил однажды эту окрестность и еще сегодня он обжигает меня. Я выхожу на окский косогор, смотрю вдаль и дивлюсь: неужели об этой далекой темной полоске Хворостовского леса можно было так загадочно сказать: «На бору со звонами плачут глухари». И об этих луговых петлях спокойной Оки: «Скирды солнца в водах лонных».
Какой же слиток таланта метнул Творец сюда, в эту избу, в это сердце драчливого крестьянского парня, чтоб тот, потрясенный, нашел столько для красоты — у печи, в хлеву, на гумне, за околицей. Красоты, которую тысячу лет топчут и не замечают?». Вот так рождаются сказки.
Лирический герой многих стихов Есенина — мальчик, «отрок нежный», который живет в удивительно красивой и доброй стране, где ветер похож на ласкового ослика. А «заря на крыше, как котенок, моет лапкой рот», где «о красном вечере задумалась дорога», а «изба-старуха полостью порога жует пахучий мякиш тишины».
За темной прядью перелесиц,
В неколебимой синеве,
Ягненочек кудрявый — месяц
Гуляет в голубой траве.
В затихшем озере с осокой
Бодаются его рога, —
И кажется с тропы далекой —
Вода качает берега.
А степь под пологом зеленым
Кадит черемуховый дым
И за долинами по склонам
Свивает полымя над ним. (1915 — 16)
После революции. Прощание с Россией
А между тем, подошел 1917 год. Что-то тогда случилось со страной, когда поднявшийся вихрь смешал накопившуюся агрессивность и жажду справедливости, надежды на лучшую жизнь и желание свести счеты с соседом. Вихрь этот несся, вырывая людей с корнями из их жизней, заряжая их каким-то неистовство, когда мирные жители брались за ружья и топоры, а поэты — эти тончайшие музыкальные инструменты мира, чутко реагирующие на малейшие изменения, были просто смяты ветром революции.
Есенина вихрь этот закружил неудержимо. Какие-то звуки — чужие, но неотвязные носятся в его голове, он выплескивает их в стихи с очень религиозным названием. «Октоих» — так называется книга церковного пения.
Облаки лают,
Ревет златозубая высь…
Пою и взываю:
Господи, отелись!
А в 1918 году в «Инонии» (опять религиозное название):
Время мое приспело,
Не страшен мне лязг кнута.
Тело, Христово тело,
Выплевываю изо рта.
Что в этом: отголосок крестьянской вольницы? Глумление над старой верой? Попытка обрести веру новую? И среди этого вихря криков и заклинаний неожиданно тихо и грустно звучат прежние стихи.
Закружилась листва золотая.
В розоватой воде на пруду
Словно бабочек легкая стая
С замираньем летит на звезду.
Я сегодня влюблен в этот вечер,
Близок сердцу желтеющий дол.
Отрок-ветер по самые плечи
Заголил на березке подол.
И в душе, и в долине прохлада,
Синий сумрак как стадо овец.
За калиткою смолкшего сада
Прозвенит и замрет бубенец.
Но на смену им приходят песни с барабанным боем, он тяготится ими, но не может скинуть:
Песни, песни, о чем вы кричите?
Иль вам нечего больше дать?
Голубого покоя нити
Я учусь в мои кудри вплетать.
Я хочу быть тихим и строгим.
Я молчанью у звезды учусь.
Хорошо ивняком при дороге
Сторожить задремавшую Русь.
Хорошо в эту лунную осень
Бродить по траве одному
И сбирать на дороге колосья
В обнищалую душу-суму. (1917)
Но громкие песни не отпускают. И все чаще звучат слова прощания.
Я покинул родимый дом,
Голубую оставил Русь.
В три звезды березняк над прудом
Теплит матери старой грусть.
Золотою лягушкой луна
Распласталась на тихой воде.
Словно яблонный цвет, седина
У отца пролилась в бороде.
Я не скоро, не скоро вернусь.
Долго петь и звенеть пурге.
Стережет голубую Русь
Старый клен на одной ноге,
И я знаю, есть радость в нем
Тем, кто листьев целует дождь,
Оттого что тот старый клен
Головой на меня похож.
А еще душа грустит об уходящей деревне, которую сметет не только ветер истории, но и технический прогресс, который он старается принять, но не может:
Я последний поэт деревни,
Скромен в песнях дощатый мост.
За прощальной стою обедней
Кадящих листвой берез.
Догорит золотистым пламенем
Из телесного воска свеча,
И луны часы деревянные
Прохрипят мой двенадцатый час.
На тропу голубого поля
Скоро выйдет железный гость,
Злак овсяный, зарею пролитый,
Соберет его черная горсть.
Его стихи 1917- 19 годов стали проще, в них много личного, выстраданного.
Душа грустит о небесах,
Она нездешних нив жилица.
Люблю, когда на деревах
Огонь зеленый шевелится.
То сучья золотых стволов,
Как свечи, теплятся пред тайной,
И расцветают звезды слов
На их листве первоначальной.
Но та сказка, в которой жил лирический герой Есенина, умирает не только в реальной жизни, но и в душе.
Была, впрочем, у Есенина еще одна сказка, точнее, сказочка — про лихого разбойника, бродягу, забияку и хулигана. Поначалу этот герой жил в той же сказке, брел по тем же дорогам, что и смиренный инок. Он когда-то писал: «Пойду в скуфье смиренным иноком иль белобрысым босяком».
Образ бродяги и хулигана. Трагедия Есенина
По мере того, как исчезает та Русь, которую так любил Есенин, образ хулигана, бродяги занимает все большее место в поэзии Есенина. Если в предреволюционные годы его «разбойничьи» стихи лишь вносили некоторую остроту в деревенскую идиллию, если в жизни он иногда любил поиграть в хулигана, то позднее все изменилось. И это уже не сказка, а трагическая быль.
Устал я жить в родном краю
В тоске по гречневым просторам.
Покину хижину мою,
Уйду бродягою и вором.
Пойду по белым кудрям дня
Искать убогое жилище.
И друг любимый на меня
Наточит нож за голенище.
Весной и солнцем на лугу
Обвита желтая дорога,
И та, чье имя берегу,
Меня прогонит от порога.
И вновь вернуся в отчий дом,
Чужою радостью утешусь,
В зеленый вечер под окном
На рукаве своем повешусь.
Седые вербы у плетня
Нежнее головы наклонят.
И необмытого меня
Под лай собачий похоронят.
А месяц будет плыть и плыть,
Роняя весла по озерам…
И Русь все так же будет жить,
Плясать и плакать у забора.
Как страшно сбылись эти слова! Когда пожар революции утих, стало видно, как по обгоревшим развалинам бродят голодные, одичавшие люди. Быть поэтом вообще тяжело, а на сломе эпох — и подавно. Есенинские стихи — крик отчаяния: «Я люблю родину! Я очень люблю родину!»
И знает, что прежней родины нет, а ту, которая есть любить трудно.
Что-то всеми навек утрачено.
Май мой синий! Июнь голубой!
Не с того ль так чадит мертвячиной
Над пропащею этой гульбой.
Говорят, до революции его не видели пьяным. А теперь началась череда пьяных скандалов, приводов в милицию. А в стихах место деревни занял кабак. «Москва кабацкая» всегда притягивала читателей запрещенными темами, этаким русским пьяным разгулом. А в них — боль, отчаяние. Это человек, который хочет забыться, чтоб сердце не болело, но не может.
Мне осталась одна забава:
Пальцы в рот — и веселый свист.
Прокатилась дурная слава,
Что похабник я и скандалист.
Ах! какая смешная потеря!
Много в жизни смешных потерь.
Стыдно мне, что я в бога верил.
Горько мне, что не верю теперь.
Золотые, далекие дали!
Все сжигает житейская мреть.
И похабничал я и скандалил
Для того, чтобы ярче гореть.
Дар поэта — ласкать и карябать,
Роковая на нем печать.
Розу белую с черною жабой
Я хотел на земле повенчать.
Пусть не сладились, пусть не сбылись
Эти помыслы розовых дней.
Но коль черти в душе гнездились —
Значит, ангелы жили в ней.
Есенин все чаще пишет о смерти. Впрочем, неверно думать, что послереволюционные годы прошли только в оплакивании ушедшей Руси. Есенин много успевает. В 1919 году он собирает вокруг себя поэтов, которые называют себя имажинистами: Шершеневич, Кусиков, Мариенгоф. Они держались кучкой: вместе выступали, вместе хулиганили. Организовали издательство, открыли свой книжный магазин, где Есенин и Мариенгоф нередко стояли за прилавком.
А еще у них было свое кафе, где собирались поэты, под названием «Стойло Пегаса». Ну и стихи писались. И над поэмой «Пугачев» работал, и выезжали с выступлениями то в Харьков, то в Туркестан, и женился, и разводился.
Вспоминают, как в 1922 году Есенин ситал стихи в Берлине русским эмигрантам. Вначале его попробовали освистать. Есенин закричал, что он русский поэт и не позволит смеяться над собой, что он умеет свистеть почище всех эмигрантов, вместе взятых, заложил пальцы в рот и действительно засвистел, перекрыл шум. И еще среди шума начал читать. От стихотворения к стихотворению зал стихал.
Не жалею, не зову, не плачу,
Все пройдет, как с белых яблонь дым.
Увяданья золотом охваченный,
Я не буду больше молодым.
Ты теперь не так уж будешь биться,
Сердце, тронутое холодком.
И страна березового ситца
Не заманит шляться босиком
Когда Есенин дочитал это стихотворение до конца, недоброжелателей в зале у него не осталось. Он покорял разные аудитории. Однажды читал стихи в московской ночлежке, ворам и проституткам. Начал с «Москвы кабацкой» полагая, что им это близко.
Я обманывать себя не стану,
Залегла забота в сердце мглистом.
Отчего прослыл я шарлатаном?
Отчего прослыл я скандалистом?
Но слушатели были холодны. И тогда он начал:
Ты жива еще, моя старушка?
Жив и я, привет тебе, привет!
Пусть струится над твоей избушкой
Тот вечерний несказанный свет.
Пишут мне, что ты, тая тревогу,
Загрустила шибко обо мне,
Что ты часто смотришь на дорогу
В старомодном ветхом шушуне.
Что сделалось с обитателями ночлежки в эту минуту! У женщин, у мужчин расширились очи, именно очи, не глаза. Плакали девушки в рваных одеждах, плакали матерые бородачи. Прослезился даже начальник уголовного розыска Москвы, который привел туда Есенина.
Да у него был успех, а внутри — не проходящая боль. Чего не хватало? Есенин был странный человек. Больше, пожалуй, не было таких поэтов. Все, что он любил, было сконцентрировано в одном слове, которое мы порой и произносить стесняемся, такое оно пышное и громкое — Родина. Сколько людей прекрасно живет без нее! А он не мог.
Когда Айседора Дункан увезла его из России, и он, утомленный русской неустроенностью, думал, поначалу, что навсегда, но вскоре понял, что не сможет. Он и не видел заграницы, не хотел видеть. Во время их пребывания в Нью-Йорке к ним в отель пришел известный футурист Давид Бурлюк, живший уже в эмиграции. Он стал предлагать Есенину показать ему город. Есенин отнекивался, поначалу отвечал спокойно, а потом все более раздраженно: «Я не хочу ничего видеть». При этом он стоял спиной к окну, из которого открывалась панорама Нью-Йорка.
Друзья и женщины
Кажется, кроме любви к полевой России, у него никакой больше и не было. Став знаменитым поэтом, он родным помогал, но, кажется, не очень любил их. Сестер забрал в город, чтоб учились, но порой жаловался, что родным нужны только деньги.
Друзья? Был у него в детстве друг — Гриша Панфилов, которому Есенин писал откровенные, задушевные письма. Он умер в 1914 году. Больше ни с кем он не дружил так тесно. Много вокруг Есенина было народу, но чтоб кто-то понимал, берег… Друзья-имажинисты скорее использовали его популярность. Валентин Катаев вспоминает, как читал им уже больной Есенин «Черного человека», это не просто трагическое, а словно кровью написанное стихотворение. Читал, ему аплодировали, поили, потом везли дальше, там повторялось то же самое, и так всю ночь.
Друг мой, друг мой,
Я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
То ли ветер свистит
Над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь,
Осыпает мозги алкоголь.
Женщины? Женщины любили его. Зинаида Райх, с которой они жили плохо и мало, на похоронах Есенина кричала страшным голосом: «Зашло наше солнце!». А рядом стоял ее муж, Мейерхольд, и тихо уговаривал: «Зина, ты же обещала!»
А был еще этот скандальный роман с прославленной танцовщицей — Айседорой Дункан, бывшей на 16 лет его старше. Какая-то сила бросила их друг к другу. Об этом вспоминают многие, потому, что это происходило на глазах у всех. Вот что читаем у Ильи Шнайдера: «Появление Дункан в студии художника Якулова вызвало сначала мгновенную паузу, а потом невообразимый шум. Айседора ужинать не захотела. Мы проводили ее в соседнюю комнату, где она расположилась на кушетке, окруженная людьми. Вдруг меня чуть не сшиб с ног какой-то человек в сером костюме Он промчался, крича:
«Где Дункан? Где Дункан?»
-Кто это, — спросил я.
–Есенин, — засмеялся тот.
Немного позже мы подошли к Айседоре. Она полулежала на софе. Есенин стоял возле нее на коленях. Она гладила его по волосам, скандирую по-русски: «За-ла-тая- га-ла-ва». Трудно поверить, что эти люди видели друг друга впервые. Об их романе много судачили: что свело американку, не говорящую по-русски и русского поэта? Кто-то предполагал, что Есенин напоминал ей трагически погибшего сына. Все помнили об этой трагедии, потрясшей весь мир: дети Дункан вместе с машиной, рухнули в реку. Сплетничали, что Есенин груб с ней. Она же эту грубость воспринимала покорно. Впрочем, и сама была крута.
Конечно, они расстались. Есенин не любил распространяться об их отношениях. Но своему давнему другу, актеру Чернявскому, он говорил: «Ты не говори, она не старая, он красивая, прекрасная женщина. Знаешь, она настоящая русская женщина, более русская, чем все там. У нее душа наша. Она меня хорошо понимала».
Но ни одна из этих женщин не оставила заметного следа в его поэзии. И лишь недолгий роман с актрисой Камерного театра Августой Миклашевской вызвал к жизни цикл «Любовь хулигана».
Дорогая, сядем рядом,
Поглядим в глаза друг другу.
Я хочу под кротким взглядом
Слушать чувственную вьюгу.
Это золото осеннее,
Эта прядь волос белесых —
Все явилось, как спасенье
Беспокойного повесы.
Я давно мой край оставил,
Где цветут луга и чащи.
В городской и горькой славе
Я хотел прожить пропащим.
Я хотел, чтоб сердце глуше
Вспоминало сад и лето,
Где под музыку лягушек
Я растил себя поэтом.
Там теперь такая ж осень…
Клен и липы в окна комнат,
Ветки лапами забросив,
Ищут тех, которых помнят.
Даже в стихах, обращенных к любимой женщине, Есенин пишет не столько о любви к ней, сколько о тоске по утраченной родине. Свою землю он видит уже без сказочного налета, но пишет о ней с нежностью и грустью, он любит ее печальную, убогую, такую, какая она есть.
Смерть Есенина
Когда читаешь стихи последнего, тридцатого, года Есенина, думаешь, какие стихи он мог бы еще написать, потому что, несмотря на болезнь, депрессию, Есенин пишет стихи, которые стали вершиной его творчества. Ровно за месяц до трагедии в ленинградской гостинице «Англетер», 28 ноября 1925 года он написал:
Клен ты мой опавший, клен заледенелый,
Что стоишь, нагнувшись под метелью белой?
Или что увидел? Или что услышал?
Словно за деревню погулять ты вышел.
И даже последние, предсмертные стихи, те, что написаны кровью и найдены в номере гостиницы, ведь и в них он — истинный поэт.
До свиданья, друг мой, до свиданья.
Милый мой, ты у меня в груди.
Предназначенное расставанье
Обещает встречу впереди.
До свиданья, друг мой, без руки, без слова,
Не грусти и не печаль бровей, —
В этой жизни умирать не ново,
Но и жить, конечно, не новей.
В последние годы много пишут о тайне смерти Есенина, находятся свидетельства, которые дают возможность предположить, что это было не самоубийство, а убийство. Тайна смерти Есенина до конца никогда не будет раскрыта. Впрочем, интереснее другая тайна, та, о которой писал Солженицын: «Какой же слиток таланта метнул Творец сюда, в эту избу, в это сердце драчливого крестьянского парня, чтоб тот, потрясенный, нашел столько для красоты — у печи, в хлеву, на гумне, за околицей. Красоты, которую тысячу лет топчут и не замечают?».
Родина, Россия не была для него чем-то внешним, фоном его жизни. Сергей Есенин был частью этого мира – светлого и печального, грешного и просветленного. Там жила его душа. И любят его как раз за то, что он больше других сумел выразить душу русского человека.